1. Карантинная бухта

    Прибытие

    Из толщи скрипучей тоннеля,
    бока, что ль, свои ободрав,
    замедленно, еле-еле,
    на свет выникает состав.
    В пронзительном терпком створе
    слепящего известняка
    я  вижу ещё не море,
    а синий клинок пока.
    Мне ль ждать миражей и обмана?
    Я здесь не к параду гость.
    Пещерных глазниц Инкермана
    смертную вижу кость.
    В окно вплывает, серчая,
    пустопорожний док.
    Ещё я не вижу чаек, –
    лишь неба пылающий клок.
    Вопрос портового крана
    в причальные рельсы врос.
    В трюма открытую рану
    не опускают трос.
    Но я о беде твоей, город,
    на стогнах не стану вопить,
    затем, что ты светел, молод,
    ты так порываешься жить.
    Буксир ползёт по затону
    пустому, где реял флот.
    Спасибо вам, что к перрону
    никто встречать не придёт.

     

    Толстой на бастионе

    На бастионе новичку неловко.
    Поддельна тут ухмылка на губах.
    Ещё не началась артподготовка,
    но и бывалых забирает страх.
    В тумане знобком выглядят зловеще
    ствол и лафет, шинели воротник.
    Что мельтешить, какой тебе обещан
    день или час, иль этот самый миг?
    Под сапогом – расквашенная глина.
    Убитых грузят. Ядра волокут.
    Чуть проступает ихняя долина.
    Но не  зевай… Враз козырёк снесут.
    Когда же будет на него управа?
    Ишь, перемирья запросил на час.
    Нору сапёр-французик роет браво –
    заводит мину, шерами, под нас.
    Их из-за моря понаплыла тьмища:
    сэр и мусье, и турка, и арап.
    Да наши по ночам в разведку рыщут –
    Европе забивают в дуло кляп.
    Но вот беда! Блиндаж в четыре ската
    не выдержал… Полно прорех и дыр…

    Ну, подождите, бравые ребята,
    я покажу вам и войну и мир.

     

    *   *   *

    Севастопольские антиквары,
    археологи, нумизматы,
    как пещерные люди, стары,
    а иные, как я, бородаты.
    Соблюдают свою заботу.
    Как цари, снисходительно-зорки,
    соберутся опять в субботу
    за Петром и Павлом, на взгорке.
    И тряхнут из мешков забавой
    в память всех, кому к нам неймётся:
    штык покажут фашистский ржавый,
    кортик аглицкого флотоводца.
    Ишь, глаза разбегутся сами!
    Как на пуговки  не подивиться
    эти кругленькие, с нумерами
    полков ли французских, дивизий?
    А турецкие бурые фески?
    А щербатый тесак зуава?
    Хороша ты, в хламе и блеске,
    Экспедиции трубная слава.
    Тут отметились все понемножку.
    И монголы мелькнули, и готы.
    И бренчит мамалыжная ложка
    в котелке румынской пехоты.
    Но советских времён гранаты
    как с иголочки, вижу, одеты…

    Чу!..  зовут к себе нумизматы.
    В их тетрадках тяжких – монеты.
    – Вам динарий римский, старинный?
    Он – в особой  цене и весе.
    Но за бухтой у нас Карантинной
    свой монетный двор в Херсонесе.
    Потому византийцев – обилье.
    Потому-то с небрежной лаской
    Македонца деньгу Василья-
    базилевса тут кличут «Васькой».
    Глянь, Михайло Третий, медяшка.
    Его Васька спровадил с трона.
    Хоть Михайло и пил, бедняжка,
    порешили его беззаконно.
    Все монеты по-своему дивны.
    Но от гривней новейших отрыжка.
    Вот, зато, настоящие гривны –
    новгородское серебришко.
    Не раззявы тут, не  идиоты.
    Разумения наши крепки,
    и в обмен не берём банкноты
    заслюнявленного мазепки.
    Да, разгулка у нас неплохая.
    Не одни лишь купюры-монеты.
    Хошь, шальвары Бахчисарая,
    хошь, Мицкевича сыщем сонеты.

    – Хорошо у вас на досуге
    побродить. Память держите в силе.
    Ну, а, может, что слышали, други,
    о Философе, о Кирилле?
    – Навестил нас и он в годы стары.
    На епископском жил подворье
    и отсель отлучался в Хазары.
    Но о том – распытай у моря…
    Впрочем… Тут старикан приходит
    раз в году, напогрев, в апреле.
    Книгу держит, евангелья вроде.
    Буквы в ней разберёшь еле-еле.
    «Эту самую книгу, – кажет, –
    русским слогом в ту пору сложили,
    чтоб Философа ею уважить,
    чтоб дерзанье возжечь в Кирилле…
    Он и взял те знаки – аз-буки,
    и кириллицей их назвали.
    А без этой подсказки – дудки! –
    сам придумал бы их едва ли…»
    Так – не так? Приезжай ближе к маю.
    Может, дедку того и встретишь.
    Ну, а где он ютится, не знаю,
    только книга – совсем уже ветошь…

     

    Адмиральский совет

    Все сроки вышли – дней, часов, минут.
    Три адмирала терпеливо ждут
    на свой совет коснеющего брата.
    До Графской пристани от Северной волна
    доставит чёлн четвёртого. Молчат
    сопровождающие адъютанты.
    Горячий  полдень онемел над бухтой.
    Прощай, волна. Теперь – недалеко:
    на городском холме,  где, знает сам он,
    назначен их торжественный совет.

    Что рассуждать о долге, славе, чести?
    Краеугольные четыре – вместе.
    Летят четыре лёгкие корвета
    в четыре стороны земного света.
    Четыре ветра веют без обмана
    в  четыре  поднебесных океана.
    В четыре компас указует шири.
    Евангелий у Бога сколь? – Четыре!
    У синего креста на белом поле
    про нас четыре суть угла, не боле.
    Возляжем же крестом на ложе склепа,
    плечом к плечу. Надёжна смерти скрепа.
    Ты, Лазарев! Корнилов, ты! Истомин!
    И ты, Нахимов!.. Общий срок исполнен.
    Мы дождались друг друга. Снова вместе.
    К чему ж слова о долге, славе, чести?..

    Над Севастополем, как прежде, канонада.
    От запада ещё одна армада
    вспухает тучей. Всё-то им неймётся.
    Ползут. Наглеют. Щурят хищный глаз.
    Но свой совет четыре флотоводца
    с тех пор не прерывают ни на час.

     

    Карантинная бухта

    Ты помнишь, в нашей бухте сонной
    Спала зелёная вода,
    Когда кильватерной колонной
    Вошли военные суда.
    Четыре серых…
                      Александр Блок

    Сколько раз от вокзала спешил напрямик
    прочитать твои камни, как остовы книг.

    Сколько раз к этой бухте от серых руин
    я спускался, счастливый, как в день именин.

    Здравствуй, шёпот зелёной хрупкой волны.
    Херсонес, мне твои позывные родны.

    … Серый «сторож» застыл. Дизель чуть дребезжит.
    Но на палубе пусто. Вода – малахит.

    В очертанье надстроек – дерзость, напор.
    Отдых дали команде… Ночью – в дозор.

    Чей он? Наш ли, чужой? Ну, а сам-то ты чей?
    Я? – Москаль белорусско-хохлацких кровей.

    «Чей он?» Глуп, сознаюсь, и постыден вопрос!
    Но уже, как бурьян, между нами пророс.

    А Владимир? Он чей, что стоит за спиной?
    Белоплеч и высок, шлем горит золотой.

    Чья крещальня вблизи от его алтарей?
    Слог священных молений, скажите мне, чей?

    Не Солунские ль братья в сей город вошли,
    чтоб согласье расслышать славянской земли?

    Киев, Ладога, Полоцк, Тамань… – они чьи?
    Ярославны и Игоря чьи соловьи?

    Что мы делим, безумцы? Иудина злость
    подстрекает дробить наших праотцев кость.

    Душу, море и сушу как в ступе толчём,
    чтоб тащить на торги: «Что по чём? Что по чём?»

    Визг раздорный в семье – он чумнее чумы.
    На смех свету всему разбежимся ли мы?

    Безъязыкие рты и безглазые лбы –
    вы, кто общей отрёкся земли и судьбы.

    Есть народ. Он на два иль на три неделим.
    Есть Господь. Он и в трёх ипостасях един.

    … Склянки бьют. Херсонес. Дизель вслух задрожал.
    «Сторож» к ночи покинет дремотный причал.

    Пусть он держит рубеж от беды и пропаж.
    Чей он? Наш!

    5.01.10


  • Юрий Михайлович Лощиц (р. 21 декабря 1938) — русский поэт, прозаик, публицист, литературовед, историк и биограф.


    Премии:

    • Имени В.С. Пикуля, А.С. Хомякова, Эдуарда Володина, «Александр Невский», «Боян»
    • Большая Литературная премия России, Бунинская премия.
    • Патриаршая литературная премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (2013)

    Кавалер ордена святого благоверного князя Даниила Московского Русской православной церкви.