1. АФГАНСКАЯ ЗАСТАВА

     

     

    ПЕСНЯ САПЁРАМ

    Как слепые, бредут вдоль обочин сапёры.
    Смотрят грустно овчарки, как поводыри.
    А ночною прохладой умытые горы
    так нежны, хоть заплачь и умри.

    Через сорок минут зарокочут моторы.
    Путь откроют колоннам из Пули-Хумри.
    А ночною прохладой умытые горы
    так нежны, хоть заплачь и умри.

    Свежим щебнем присыпаны минные норы.
    За спиной выцветает дыханье зари.
    А ночною прохладой умытые горы
    так нежны, хоть заплачь и умри.

    И в смятенном сознанье вскипают укоры:
    ну, зачем вы, зачем на исходе зари
    так колдуете музыкой нежною, горы,
    ну, зачем же вы, чёрт побери?..

    И мулла выпевает такие узоры,
    так щемит этот вопль, этот сладостный визг.
    Только вздрогнут однажды прохладные горы,
    и рассыплется чаша лазурная вдрызг.

    Но опять побредут, как слепые, сапёры
    и овчарки, усталые поводыри.
    А ночною прохладой умытые горы
    так нежны, хоть заплачь и умри.

    1988

     

     АФГАНСКИЕ ПЕСНИ

    В ночном почтовике
    мы ввинчивались в выси,
    и восемь раз являлась нам луна.
    И чтобы разогнать непрошеные мысли,
    я песни начал петь у круглого окна.

    Об одуванчиках и о лугах приречных,
    и о туманах русских деревень.
    Беспечный Пакистан вдали сиял,
    как млечность.
    И под луной в горах металась наша тень.

    И «стингер», как оса, уже звенел, казалось,
    нацеленный на поршневой металл.
    И   сжалась  наша  жизнь
    в   ничтожнейшую  малость.
    Но в цель поющую никто не попадал.

    1988

     

    *   *   *

     

    В Джелалабаде жар как в печке.

    Сухое русло горной речки

    трещит как хворост под ногой.

    Но мы уже ушли домой.

     

    В Джелалабаде пальмы чахнут.

    И аромат в дуканах чайный.

    И эвкалипт в седой пыли.

    Но мы уже домой ушли.

     

    В Джелалабаде в нашей бане,

    как слышно, парятся декхане.

    Пар знатный и отменный зной.

    Но мы уже ушли домой.

     

    Мы в мамин шкафчик спрячем орден

    и в костромскую баньку сходим,

    березой шрамы покропим.

    А слава — это, братцы, дым.

     

    1989

     

     

    *   *   *

     

    В долине слёз и пересохших рек,

    где камыши о доме шепчут вести,

    в тени от танка бронзовый узбек

    письмо выводит – маме ли, невесте?

     

    Я подошёл неслышно и спросил:

    «Кому, Юсуп? Невесте или маме?»

    И он, что сотню раз в огонь ходил,

    вдруг покраснел сквозь бронзу и промямлил.

     

    И этот шёпот детский на губах,

    и на невинной коже шрамов алость,

    солярки чад, прохлада в камышах, –

    так все друг с другом страшно не вязалось.

     

    «Прости, Юсуп… Пиши… Я отойду.

    Когда же в Фергану вернёшься к маме,

    о свадьбе в абрикосовом саду

    ты напиши мне русскими словами».

     

    1989

     

     

    ЗАСТАВА ГУНДИГАН

     

    Памяти лейтенанта
    Сергея Ковальчука

     

    Как здравствуешь, застава Гундиган,

    под вой и свист горячего металла?

    Хочу, чтобы накрыл тебя туман,

    чтоб небо над тобою замолчало.

     

    О, дайте Гундигану тишины

    и солнечного хоть на час затменья.

    Хочу услышать на краю войны

    магнитофона крошечного пенье.

     

    О, наконец! Божественный покой

    на Гундиган нисходит благодатно.

    Там лейтенант, как мумия сухой,

    поёт о маме нежно и невнятно.

     

    Поёт о том, что тут почти что рай

    и что рука тверда на автомате.

    …О мати моя, только не рыдай!

    О, не рыдай, возлюбленная мати…

     

    1988

     

    СОРОК ДНЕЙ

     

    Когда в казарму армии Особой

    тебя введут, смущённый новичок,

    ты эту койку походя не трогай,

    для этой койки свой устав и срок.

     

    К ней сорок дней никто не прикоснется,

    и поперёк простынки номерной

    горячей лентой наша память льётся

    о том, кто наш отход прикрыл собой.

     

    Мы от воронки оттащили Кольку,

    и он шепнул, бинтов своих белей:

    «На сорок дней мою оставьте койку…

    хочу я с вами… эти сорок дней…»

     

    И сорок дней уральские Серёги

    и смуглые ребята из Хивы

    улыбку оставляют на пороге

    и здесь не поднимают головы.

     

    И сорок дней, как кровь его живая,

    та лента поперечная горит.

    И сорок дней мы молимся, не зная

    ни строчки из отеческих молитв.

     

    1988

     

     

    СПЕЦНАЗ

     

    Эти парни, как тени сухие, легки.

    И ещё различить мне бы надо:

    как вплетаются сухожилья руки

    в сухожилья приклада?

     

    Специальность такая у них на войне,

    и в бою назначенье такое:

    будто взвод пробивается в плотном огне,

    а посмотришь – их трое.

     

    На войну без жилетов и касок летят,

    а вернутся – в лице ни кровинки.

    Обесцвеченный взгляд. Будто камень приклад.

    Будто гири ботинки.

     

    Оперсводку прочтёт ошарашенный штаб.

    Всё! Покинула витязя сила.

    Мать его, как дитя, на руках донесла б

    и в кровать уложила.

     

    1989

     

     

    СУМАСШЕДШАЯ ПЫЛЬ

     

    Тихо лётчики между собой говорили.

    Так бывает: винта нерасчётливый взмах –

    тут же вздыбится прах, как виденье в горах.

    Вертолёт пропадает в колодце из пыли…

    Бесов, что ли, подручных накликал Аллах?

     

    Это – пыль. Это – копоть жестокого солнца.

    Это – плоть незаживших старинных обид.

    Её взбили однажды бойцы Македонца –

    до сих пор над долинами ржаво висит.

     

    Пронесётся ли к штабу поспешная пресса

    или автоколонны начнут марафон,–

    мхом навыворот, как дымовая завеса,

    стопудовое чудище прыгнет вдогон.

     

    Это – пыль. Это – пытка изжогой и чадом –

    на губах, на бумаге, на жаркой броне.

    Из немытой, шуршащей надтреснутой чаши

    напились мы сполна в самой пыльной стране.

     

    Сумасшедшая тварь! Я кричу тебе: «Хватит!..»

    Но полотнищем бурым рванёшься на крик –

    и бензиновой грязной волною окатишь,

    и вопьёшься сквозь веки, распорешь язык.

     

    Это – пыль. Это – пот к небу прянувших мумий.

    Это – смерти пыльца. Это – хаоса хруст.

    Это – всё!.. Это серое пламя безумий.

    Это – атомный пуск. Это – всё!.. Ну и пусть!..

     

    От тебя мне не спрятаться, не оторваться,

    зверь бессонный, несущийся вскачь по пятам.

    От тебя мне сто лет ещё не отплеваться,

    но себя я живым тебе, врёшь, не отдам.

     

    1988

     

     

    У МАЛОГО ТЕАТРА

     

    Ну, как вы, мои офицеры?

    Я не назову имена.

    Имён и фамилий сверх меры

    в конвертах не любит война.

     

    Я жду до Девятого мая.

    У Малого, перед Большим

    мы с вами, смеясь и рыдая,

    все-все имена воскресим.

     

    1989

     

     

    ЧАРИКАР ДНЁМ И НОЧЬЮ

     

                             Сергею Лыкошину

     

    Что везёте, цветастые грузовики?

    Мумие или марихуану?

    Автоматы в шелках? Или в тесте клинки?

    То известно мышам и душману.

     

    Над асфальтом синеет бензиновый прах.

    Не понять Чарикарской долины.

    Полусонно мелькают мотыги в садах

    да худые сгибаются спины.

     

    Да на крыше белеет, разнежась, чалма,

    как в персидской картинке старинной.

    Да, игрушечные собирая  дома,

    дети голые возятся с глиной.

     

    Чарикар, ты прикинулся раем земным,

    а не целью, плывущей в бинокле.

    Мы в чугунных пещерах недвижно сидим.

    Наши робы, хоть выжми, промокли.

     

    Там, где глина, там, слышишь, звучит и ручей.

    Внятен лепет, и пенье блаженно.

    Я б с тобой перекинулся  словом, Сергей,

    но засохли слова, будто сено.

     

    Миражами вспухает асфальтовый путь.

    Нас до вечера сменят едва ли.

    А до этих, что в глине, рукой дотянуть.

    Только руки чугунными стали.

     

     

    *   *   *

     

    Часовые кричат по ночам:

    «Как дела?..

    Почему не стреляешь?.. Эй, правый?!»

    И короткая очередь в горы ушла.

    И ракета шипит над заставой.

     

    Нелюдимо мерцает асфальт за стеной.

    А кусты Чарикарской долины

    чуть колышутся, как валуны под луной

    иль накидкой прикрытые спины.

     

    И опять перекличка двоих:

    «Как дела?..

    Почему не стреляешь?.. Эй, правый!?»

    Или в пятки душа без привычки ушла?

    Или справа – бывалый и бравый?

     

    «Духам» самое время в арыках дышать

    под тяжёлою ношей фугаса.

    Что там? Снова про нас итальянская кладь

    под дорожный песок улеглася?

     

    «Как дела?..»

    – Часовые кричат, и летит

    рой трассирующих к арыкам.

    А застава моя, как убитая, спит,

    равнодушна к ракетам и крикам.

     

    1989, 2013

     

     

    ЧЁРНАЯ ПЛОЩАДЬ

     

                                       «… Проклятая Черная площадь,
                                             Тебя не отбелит никто».
                                 Из воинской песни

     

    По Чёрной площади мы мчали с ветерком,

    глаза от солнца и от пыли сузив.

    О бешеном лихачестве таком

    водители не ведают в Союзе.

    Но в этот бред не сунется ГАИ.

    Скорей! Скорей… Расчет шофёра точен:

    плевать на столкновение в пыли,

    но страшен взрыв, молчащий у обочин.

    Опасен «дух», что из арыка вдруг

    выпрыгивает, тварь, с гранатомётом.

    А газ нажмёшь – и танк летит как пух.

    Гранаты мажут, лупят по пустотам.

    Взорвётся мина где-то за спиной.

    Граната же, глядишь, торчит в дувале.

    Скорей!..

    Скорей…

    Сквозь прах, и смерть, и зной..

    Ну, слава Богу! Кажется, промчали.

    И вновь над рытвинами пляшет руль,

    и как во сне летит на нас дорога.

    Зато стволы, горячие от пуль,

    на ветерке остынут хоть немного.

    И так – всегда…

    Нет, стыдно, братцы, стой!

    И мы посередине Чёрной стали

    и, как шпана на вечер выпускной,

    пунцовых кандагарских роз нарвали!

     

    1988

     

     

    ЮРА-МУЛЛА

     

    В кишлаках замполита прозвали муллой.

    Старцам нравится Юра-мулла.

    По утрам на шоссе, окружён детворой,

    «Эй, мулла, – слышит он, – как делла

     

    А однажды из тучи просыпался град.

    Как смешно: вся округа бела!

    «Ах ты жалость, погибнет у них виноград», –

    покачал головою «мулла».

     

    «Они любят работу и знают в ней толк.

    Вечно трудится Афганистан.

    А вот этот, на крыше…— и Юра умолк,—

    это нас наблюдает душман».

     

    Я пишу и не знаю: ты жив ли, майор?

    Так любил на поля ты смотреть.

    А оттуда так часто смотрела в упор

    сквозь соцветья свинцовая смерть.

     

    1988

     

     

    *   *   *

     

    Якуб-хан угощает гостей шашлыком,

    из японского термоса – чаем.

    Переводчик звенит, как зурна. Но молчком

    мы друг друга сперва наблюдаем.

     

    Кто-то входит в колышущейся полумгле.

    Чей-то глаз скоромётный и шорох.

    В эту ночь так тревожно и весело мне,

    будто в кухне просыпали порох.

     

    Мы боимся отравы, желтухи и блох.

    И колодец у хана ужасен.

    В каждом рукопожатье мы ищем подвох,

    смысл насмешливый – в каждой из басен.

     

    У Якуба «тоёта» торчит за окном.

    А «Столичная» – из Пакистана.

    Мы беседу обильною лестью зальём,

    тост поддержим «Дружить без обмана!».

     

    Отдают полубредом визит и обед

    и взаимные наши обеты.

    Может статься, уйдёт ещё тысяча лет

    до начертанной наскоро меты.

     

    А покуда и Будда молчит, и Аллах,

    и гневливый каратель Содома.

    И старинная песнь Христа ради в ушах

    так знакома гостям, так знакома.

     

    Эх, детишек мне жаль! Воду бурую пьют.

    Так доверчивы, так неповинны.

    Завтра снова вручат им пастушеский кнут,

    чтобы гнали овечек на мины.

     

    1989

     

     

    *  *  *

     

    Игумены застав, угрюмые старлеи,

    из танковых пещер швыряющие гром,

    прощаясь впопыхах у огненной траншеи,

    я об одном прошу, молю вас об одном.

     

    Вы, штурманы пурги, что над песками взмыла,

    вы, шофера лихих пехотных колымаг,

    и вы, искатели тротилового мыла,

    прошу вас, выверяйте каждый шаг.

     

    Не смейте погибать! Вы нам нужны живые.

    Родные вы мои, не смейте погибать!

    В тоскующих полях заждавшейся России

    вам уготована иная рать.

     

    1988

     

     

     


  • Юрий Михайлович Лощиц (р. 21 декабря 1938) — русский поэт, прозаик, публицист, литературовед, историк и биограф.


    Премии:

    • Имени В.С. Пикуля, А.С. Хомякова, Эдуарда Володина, «Александр Невский», «Боян»
    • Большая Литературная премия России, Бунинская премия.
    • Патриаршая литературная премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (2013)

    Кавалер ордена святого благоверного князя Даниила Московского Русской православной церкви.