1. После Юрия Кузнецова

     

    17-18 февраля 2010 года в Литературном институте им. А.М.Горького прошла Четвёртая научно-практическая конференция, посвящённая творчеству поэта Юрия Кузнецова (11.02.1941 – 17.11.2003).

     

    Получив приглашение на конференцию, я немало смутился по поводу своей неосведомлённости. Вроде бы и живу не за горами от значительных литературных событий, а это чуть не проглядел. Конференция. И уже четвёртая по счёту! Правда, предыдущая, говорят, состоялась в Петербурге. Но первые-то две – в Москве! До чего же стремительно мы теперь, употреблю неприятное слово, атомизируемся. Или,  точнее, нас атомизируют.

    Словом, на конференцию я поневоле пришёл как «человек с улицы». Неловко, поскольку не готов к выступлению в академическом жанре. Но и забирает за живое. Когда неожиданно объявили моё выступление, произнёс что-то скомканное, чего импровизацией никак не назовёшь, но с твёрдым себе заданием сесть потом за стол и хоть задним числом переписать сказанное набело.

    Всего ведь шесть с лишним лет прошло со дня кончины поэта. По мне, срок совсем невелик, если вспомнить, что Юрия Селезнёва, который нас с Юрием Кузнецовым когда-то и познакомил, нет уже на белом свете более четверти века. Кузнецов слишком ещё памятен в живом своём присутствии среди нас, его современников.

    Не удивительно ли, что эта дышащая непосредственностью память о нём, оказывается, уже стремительно обрастает знаками и приёмами академического изучения, анализа, толкования, а то даже и препарирования? Пошла в ход и по отношению к нему терминология новейшая, не без французско-нижегородского щегольства: претекст, интенция, дискурс, концепт, топос, нарратив, интертекстуальность…

    Прощание с ним под высокими сводами храма Вознесения у Никитских ворот для многих запечатлелось какой-то  особой тишиной напряжённого недоумения. Да разве он иссяк – подстать поздней осени за стенами? Разве всё сказал, что мог и ещё хотел выразить? Я же его совсем недавно видел – в общем зале бывшей Ленинки, в тесном пространстве на выдаче книг, где ему по какой-то причине не подготовили заказанные тома. Он был в необычном для меня волнении, почти вне себя, как-то грузно переминался с ноги  на ногу, будто оскорблённый лев, готовящийся разнести в клочья и в пыль всю эту разладившуюся машинерию библиотечной обслуги. Заметив меня скошенным глазом, продолжая переминаться, он пробормотал, нет, проклокотал со своим южно-русским, кубанским придыханием: «Га!?.. Что это?.. Уже  и книг не дают!» Я постарался хоть как-то его утешить: «Боюсь, пора вообще отсюда куда-то ещё выписываться. Больше времени уходит, чтоб заказать да получить, чем читать».

    Так и не знаю, дождался ли он в тот час своего заказа. Но, попрощавшись с ним, я вдруг порадовался про себя такой его по-юношески страстной книжной ненасытности. Да и мог ли быть иным поэт, дерзавший переводить с древнерусского «Слово о Законе и Благодати» митрополита Илариона, а с сербского – «Горный венец» Петра Негоша, а с немецкого – «Орлеанскую деву» Шиллера. Мог ли не вожделеть книгу, как женщину, заочный собеседник Байрона, Мицкевича, Рембо? А ведь были и ещё замыслы. Да какие!

    Так, может, и есть правота в том, что люди книжного, филологического, интеллектуального ведения так жадно тянутся теперь именно к его наследию? Тем более, что в этом их выборе вполне прочитывается вызов современным русскоязычным средствам массового внушения. Вы, господа недоступные средства, о нём молчите, а мы будем о нём говорить – в своих вузах, школах, на семинарах, в своих докладах, статьях. И на конференциях, о которых вы молчите. Но имейте в виду: от вашего молчания его почему-то не убывает, а прибывает.

    Да, как и в дни прощания с Юрием Кузнецовым, так и сегодня имя его широковещательный официоз окольцовывает стеной какого-то мрачного жестоковыйного молчания. Но можно ли чего-то ещё от них ждать по отношению к автору потрясающих своей притчевой глубиной, своей гражданской отвагой «Знамени с Куликова поля», «Маркитантов», «Видения», многих и многих других стихотворений, поэм?

     Как родился Господь при сиянье огромном,
    Пуповину зарыли на Севере тёмном.
    На том месте высокое древо взошло,
    Во все стороны Севера стало светло.

    И Господь возлюбил непонятной любовью
    Русь Святую, политую божеской кровью.
    Запах крови учуял противник любви
    И на землю погнал легионы свои.

    Я увидел: всё древо усеяли бесы
    И, кривляясь, галдели про чёрные мессы.
    На ветвях ликовало вселенское зло:
    – Наше царство пришло! Наше царство пришло!

    Одна тяжкая ветвь обломилась и с криком
    Полетела по ветру в просторе великом,
    В стольный город на площадь её принесло:
    – Наше царство пришло! Наше царство пришло!

    Представленное в «Видении», кажется, понятно сегодня каждому – от ученика воскресной школы до ветерана Великой Отечественной. Картина нисколько не изменилась с конца восьмидесятых, когда «Видение» было написано. За двадцать с лишком лет – ничего по сути-то не изменилось! Уже целое новое поколение пришло в мир и – ничего.

    Но в связи с этим и другими  поэтическими притчами и видениями Юрия Кузнецова нужно ли говорить о том, что каждому теперь понятно из его слов и без подсказки? Не задуматься ли о том, как всё же, какими именно словесными средствами поэт добивался поразительной прозрачности, мощной убедительности сказанного.

    Оглянуться на то же «Видение» – вроде бы тут и средств никаких особенных нет. Словесный ряд предельно прост, доступен, даже обиходен (разве лишь «чёрные мессы» кого-то озадачат).  Да и слов-то по сути так немного, что поневоле вспоминается: «Словам тесно – мыслям просторно». С поправкой на то, что слова нисколько не зажаты, а открывающийся исторический, даже сверхисторический простор и мыслью сразу не объять.

    Но поэт надеется, что его читатель эти пространства постигает не одним лишь знанием Евангелия, русской истории, а всей своей душевной сутью сразу. И что в этом отношении между ним и читателем нет никаких преград. А потому, говоря о себе, он говорит тем самым и о каждом из нас.

     Бывает у русского в жизни
    Такая минута, когда
    Раздумье его об отчизне
    Сияет в душе, как звезда. 

    Ну как мне тогда не заплакать
    На каждый зелёный листок!
    Душа, ты рванёшься на запад,
    А сердце пойдёт на восток.

    Родные черты узнавая,
    Иду от Кремлёвской стены
    К потёмкам ливонского края,
    К туманам охотской волны.

    Прошу у отчизны не хлеба,
    А воли и ясного неба.
    Идти мне железным путём
    И зреть, что случится потом.

    И снова – какой неукоснительный отбор самых весомых, значимых в жизни  каждого из нас слов! Озирая этот словарный запас, можно сказать, что он по сути не так уж и велик. Но словарный запас Юрия Кузнецова для того и невелик, что заключённые в словах смыслы  у него большие. Он пренебрегает словами, выражающими какие-то малые, мелкие доли, частности. Ему подавай всё разом небо, всю целиком землю, или хотя бы её край. Когда он заявляет, что «край неба за первым углом», то и угол здесь – вовсе не мелочь. Это не угол какой-то отдельной хибары. Не уголок, который «нам никогда не тесен». Кузнецовский угол просто зияет, настолько он громаден. Это угол, может быть, евангельского краеугольного камня, никак не меньше.

    Глаза его не различают всякую житейскую мелюзгу, а душа равнодушна к маленьким переживаниям, к изысканным оттенкам «чувствий». Его слово устремлено к обобщениям, не хочет сосредоточиваться на всяких там шизофренических подробностях, на кружавчиках и ньюансах. Он не намерен вязнуть в бесконечных метафорах и околичностях, он устремлён к большим событиям, к великим символам, знамениям и знакам. В поэтическом укладе и обиходе Кузнецова совершенно непредставимо шаловливое пушкинское «морозной пылью серебрится его бобровый воротник». Скорей, он обернётся на Хлебникова с его потрясающим образом-обобщением: «Русь, ты вся – поцелуй на морозе». Лермонтовское «воздух был чист и свеж, как поцелуй ребёнка» тоже не для Кузнецова. Потому что слишком частно, слишком трогательно сказано. А уж есенинское «алой розой поцелуи веют, лепестками тая на губах», догадываюсь, в понимании Кузнецова просто, до приторности, сладко.

    Это не значит, что по-человечески он в своих художественных оценках и отторжениях всегда прав. Такое художественное мироотношение и не обязательно для всех. Но он прав в масштабах своего созерцания мира, как права Псалтирь, ворочающая цельными глыбами гор, бездн, пустынь, морей, народов и царств. Или как прав тот же Пушкин, сравнивающий меньшее с большим, когда описывает Петра в битве под Полтавой: «Он весь, как божия гроза».

    Юрий Кузнецов даже свою муху, даже скрип половицы в рассохшемся доме рассматривает как события всемирные. Символизм Блока и Белого рядом с символом кузнецовской «Мухи» или «Иглы» представляется каким-то камерным, слишком хрупким и нежным. Вот почему в поэме «Золотая гора» Кузнецов позволяет себе, с помощью цитаты из «Евгения Онегина, вызывающую, вполне насмешливую аттестацию:

     Потом мелькнул воздушный Блок,
    Что Русь назвал женой
    И лучше выдумать не мог
    В раздумьях над страной. 

    Кузнецов необыкновенно увеличивает каждый предмет, попадающий в поле его зрения и, значит, соразмерно увеличивается весомость слова, обозначающего предмет. Если он взглянул на иглу, то уж она ни за что не затеряется  у него в стоге сена. А если глянет на сам стог, тот, пожалуй, вырастет до размеров галактики.

    Он – коваль  слов завидной весомости. Эта тяжёлая, в течение более четырёх десятилетий, работа у кузнечного горна с раскалёнными словами создала особый Кузнецовский словарный фонд, решительно обновивший всю нашу поэтическую речевую культуру за  счёт возвращения её к первозданной простоте. Это не значит, что ему всё и всегда в равной мере удавалось. Иногда к одной и той же теме он возвращается неоднократно, не довольствуясь первой находкой. Или следующими за нею. И тогда мы слышим чад и шип недовольных заготовок, снова и снова погружаемых в воду.

    Читая Юрия Кузнецова впервые или перечитывая его, мы встречаемся с особой смыслоёмкостью образа, когда чрезмерного обилия слов и не потребно, потому что каждое из нужных ему наэлектризовано грозовой плотью. Даже если она движется молча, это не молчание пустоты. Это молчание переполнено смыслами.

    Он видел больше, чем его глаза,
    Он тронул глубже зримого покрова,
    Он понял то, о чём сказать нельзя,
    И, уходя, не проронил ни слова. 

     Хотя он не оставил ничего,
    Молчание его подобно грому.
    Все говорят и мыслят за него,
    Но говорят и мыслят по-другому.

     Это признание о себе наперёд, произнесенное тридцать пять лет назад, сегодня подтверждается если не сполна, то в главном. Современная русская поэзия в лучших своих проявлениях и предчувствиях учится у Юрия Кузнецова суровому молчанию посреди мира, переполненного словесными трещотками. Учится говорить и мыслить по другому.

     

    2010

     

     

     


  • Юрий Михайлович Лощиц (р. 21 декабря 1938) — русский поэт, прозаик, публицист, литературовед, историк и биограф.


    Премии:

    • Имени В.С. Пикуля, А.С. Хомякова, Эдуарда Володина, «Александр Невский», «Боян»
    • Большая Литературная премия России, Бунинская премия.
    • Патриаршая литературная премия имени святых равноапостольных Кирилла и Мефодия (2013)

    Кавалер ордена святого благоверного князя Даниила Московского Русской православной церкви.